ГАНГЛИЯ

Родные с детства выходят как из тумана. Те, кто были с тобой всегда, пока не умерли. 

Ребёнок не помнит, когда узнаёт что это вот папа, а это вот мама. 

А это вот - Петрович. 

Петровичем его называли за стенкой. 

Он жил в комнатке заваленной переваленной вещами, книгами, на столе было вечное безумное чаепитие и пакетики. 

Вещи, вещички. Мило пахло старьём и настойкой прополиса. 

Лекарство от всего. 

-Сейчас мы будем ловить волну. - сказал Петрович и докрутил до щелчка вертушку радиолы. 

Под тканью включился зелёный театр с названиями столиц мира. 

Рим 

Бухарест 

Ереван 

Москва 

Сталино 

Афины 

Стокгольм

Осло 

Тбилиси 

Варшава

Баку 

Он крутил ручку и правда, шла какая-то волна. Что-то за ветхой тканью волшебно кряхтело и переливалось. 

В окошке извивалась огненная парабола. 

Шли обрывки разговоров на разных языках. 

Ничего не было понятно, кроме того, что у Петровича в комнате волшебно. 

В одно из вечерних чтений я нашёл рассказ про дедушку в какой-то детской книге - сладкий внучок описывал любимого дедушку и как тот потом умер у него на руках. Я поплакал. Представил как я умру или потеряюсь в шкафу. Как все будут плакать. Представил как умрёт Петрович. 

Но он не был добреньким прозрачным дедушкой из придуманного рассказа с воздушной бородой. 

Он был совершенно не эмпатичный крепкий мужчина, уходивший в долгий закат жизни. 

Рентгенолог - затворник, любитель муштры и категоричный заданий. 

Пальцы его были сардельки цвета переваренной свёклы. 

Ходил по дому он в стоптанных домашних башмаках и с пяти утра было слышно как он их подволачивает. 

Ших ших ших

Как он тяжело дышит на кухне делая гигиеническую утреннюю гимнастику. 

Через стену было слышно как он возится с розеткой, пытаясь вставить в неё что? 

Что он мог вставлять - кипятильник? Электросамовар? Что-то совершенно советское. 

Наверное, это была его собственная электро-вилка для подзарядки советского человека в девяностые годы. 

Такая эбонитовая электро-вилка, в ней уже внутри что-то отвалилось и гремыхает. И каждое включение в розетку может стать последним. 

По коридору тянулось ших ших ших. 

В подошве одного башмака внутри завёлся шарик и он всё время перекатывался. 

Он говорил со мной по русски, по английски, по немецки. 

А когда гладил по голове, это ощущалось, как будто он сдирает с меня волосы. 

Ну и он не переносил и тихо-злобно терпел тех, кто живёт за стенкой. 

Это были мои родители, его сын, моя мама и я с сестрой, въехавшие в эту коммуналку. 

САХАР 

Он был как слово назидательность - не смешной, не юморной, угрюмый, широкий, всегда трезвый ипохондрик. 

Мешок сахара продавали прямо дотаскивая до двери. 

Мешок сахара стоял у него напротив кровати. 

Настоящий коричневый мешок из колючего коричневого. 

И пахнул он колючей коричневостью. 

Думаю, что он с ним здоровался каждое утро, как я с чатом джипити. 

Мой папа был выше покупок жалкой бело-сладкой смерти и отправлял меня за сахаром к Петровичу. 

Я вхожу в комнату с сахарницей в руках. 

Петрович развязывает мешок. 

Я уверен что там секретные узлы племени Майя. 

Со стола он берёт трёхлитровую банку с сахарными кольцами на внутренней стороне. 

Зачерпывает четверть банки. 

Засыпает в мою сахарницу на одну пятую. 

Буквально присыпает дно. 

-А чего так мало?

-А чтобы ты чаще меня вспоминал, когда понадобится сахар. 

СНИКЕРС

Один раз он купил мне сникерс. Я его ел неделю. По кусочку в день. 

Вспоминал. Заходил. Получал одну седьмую часть сникерса. 

ТАКТИКА

Если мои родители начинали меня готовить к первому сентября - первого сентября в пять минут первого ночи, то Петрович купил запас школьной канцелярии году в 1981 и из этого запаса я брал разное и нужное, года до 1997. 

Каждый раз, получая карандаш марки “Тактика” или “Сакко и Ванцетти” из коробки выпадали лекала - лыбящиеся пластиковые капли ярких цветов, сошедшие с ума ключи - басовый и скрипичный. 

Для чего в мире существуют лекала - не мог бы ответить даже Петрович, хотя я и не спрашивал, чтобы не попасть под раздачу рандомной тяжёлой морали. 

ШКАФ

В комнате матери и ребёнков стоял шкаф. В деревянных резных цветах как жостовский поднос. Шкаф сделали пленные немцы для моего прадедушки. Как-то он добрался из Казахстана, через Кавказ, до Москвы. Семейная реликвия имела три больших отдела и три нижних ящика. 

Петрович выделил три ящика для меня, сестры и моей мамы. 

Пока мама не ушла из этой квартиры - вся её одежда хранилась на стуле. 

Всю жизнь Петрович ездил в командировки, делился большим опытом рентгенолога и маленьким личным излучением. 

Весь шкаф наполнился сувенирами, камнями с Урала, рогами и чеканкой из Грузии, даже влажные салфетки с надписью Аэрофлот там лежали, фарфоровые мишки с ленинградского завода, мини-копия Останкинской телебашни, альбом Ван Гога на венгерском языке, душное постельное бельё, по нерасправляемым складкам коего, как по кольцам на пне можно было определить, сколько на нём никто никогда не спал. 

Какие-то графинчики, коробки с мельхиоровыми ложками, моя любимая готовальня, отороченная изнутри бархатом. 

Красивое и опасное, такое как циркуль, не могло не тянуть к себе. 

Раз в месяц я просил открыть шкаф и показать эти сокровища из союзных республик. 

Петрович доставал связку ключей - все три отдела шкафа открывались разными ключами, оглядываясь, нет ли моей мамы, шёл на нашу часть своей квартиры и по очереди открывал мне каждую дверь. 

На шкафу стоял пыльный картонный ящик, про него говорили слово приданое, в коробке мирно-пыльно лежал английский сервис с синими английскими пейзажами. 

Коробка была неотодвигаема, а так хотелось добраться до того, что было за ней. Кто-то чуть брезгливо бросил что там нечто, под названием  Фотоувеличитель, но слово интриговало. 

Долезть было просто, потому что второй этаж кровати упирался в шкаф. Воздушный угол образуемый боковиной шкафа и вторым этажом кровати - это было моё тайное место для запрещенных вещей и тайн 

Тайна такая - между стеной и шкафом щель - туда могло что-то ценное провалиться и стало бы жаль. 

Туда можно было скинуть что-то запретное - и было бы нестрёмно. 

Например - выплюнуть мерзкую еду, контрабандно за щекой вынесенную из-за стола. 

Чем запретным я занимался в воздушном штабе?

Когда я узнал, что означает слово розовая - я устроил оргию из кукол барби, моей младшей сестры. 

Там же я листал запретную книгу. Грязно-бордовый том под названием Судебная медицина. 

После чёрно-белых фотографий охотника, задранного медведем, лётчика, намотанного на винт самолёта, отрубленных членовредителем пальцев - всякие кошмары на улице вязов я мог смотреть на завтрак перед школой. 

Ужас от картинок разливался по телу нервной дрожью и холодной щекоткой. 

ЛЫЖНАЯ МАЗЬ 

Каждый день после школы - зима и родителей нет дома. 

Кажется вот сейчас уже солнце встанет, а только начинает темнеть. 

Слушаю с Петровичем радио Маяк из радиоточки и питаюсь по ретро-рецептам, почерпнутым им из ссылки в Казахстан. 

-Замороженное молоко нам нарубали топором и мы несли его домой в мешке.

Убийство и похищение молока - думаю я, вспоминая членовредителей из страшной книги. 

Каждый день после школы я катаюсь на лыжах, не знаю почему, наверное, потому что в десяти метрах парк Лосиный остров и с лета и до лета там лежит снег. 

Каждый день посмотрев на термометр за окном, Петрович достаёт старую пыльно-картонную коробочку с разноцветными пастилками лыжной мази. 

Мазь слепили для любой погоды, поэтому увильнуть невозможно. 

Если б он смог, то точно создал бы лыжную мазь для катания по асфальту, песку, газону и листве. 

Мазь пахнет сапожищами. 

Каждый день, после школы, он выгоняет меня кататься, а сам семенит сзади, осуществляя конструкт девяностых годов - “родительский контроль”. 

Чтобы меня не порезал на куски и не изнасиловал какой-нибудь Лосиноостровский маньяк.

Я на огромной скорости, как Супер-Соник, нёсся по блестящей лыжне, только бы сбежать от него. 

Я начинал кататься, когда только трава индевела, а закончил, однажды, завязнув по пояс в растаявшей грязи. 

Дедушка кидал мне собачий поводок, чтобы я схватился и вылез. 

Я был такой упоротый лыжник, что только за один мой лыжный вид мне ставили “5” в зимней четверти по физ-ре. 

Всё остальное время я сидел на скамейке без формы или оттирал пол от чёрных полосок в вонючей раздевалке. 

Я был готов на всё, только бы не играть в идиотский пионербол.

После лыж дедушка мучил меня математикой. 

Ежедневно лыжи, математика, заучивание неправильных глаголов английского языка и всех классических стихов. И даже прозы. 

ду-дид-дан

гоу-вент-ган

хит-хит-хит

лет-лет-лет

Когда всем задавали выучить жалкую строфу из “Бородино” - я выучивал всё. 

Ну и классика интеллектуальной русской семьи - знание наизусть “энциклопедии русской жизни” вплоть до неоконченных глав и всех фрагментов. 

Странно, что дедушка не заставил выучить меня комментарии Лотмана к Евгению Онегину.

-Учись, Ванюша, я под партой сидеть не буду. 

-Хочу отдохнуть. 

-На том свете отдохнёшь. 

Дедушка давно там отдыхает.

***

Как и куда бы я не убегал из дома от этих людей, это случилось у меня на руках, как в той благостной детской книжке. 

Потом пришел управдом и мент. Топтались в коридоре. 

-Вы на труп не хотите глянуть, вдруг мы его убили?.. - пошутил папа. 

Мент поморщился, но глянул. 

Началась похабная помиральная суета. 

Папа выпивает на кухне и с любопытством разглядывает каталог гробов. 

Это уже приехали разные погребальные конторы. 

Наперегонки предлагающие любые гробы. 

Дешевые, изящные, роскошные. 

Я курю сигарету в подъезде и чувствую, что детство кончилось.

И меня стало намного-намного меньше. 

Детство кончилось, 

когда Петровича вывезли из подъезда в оранжевом чехле. 

Как морковка.